Валерий Фокин, фото М.Смирнова

Известный вятский журналист и поэт впервые рассказал «почти джеклондоновскую» шокирующую историю прошлогоднего РТП, после которого он на целый год стал невыездным и невыходным. А также прокомментировал отстранение своей новой книги от участия в вятском конкурсе с интересной формулировкой: «За использование ненормативной лексики»

На эти откровения Валерия Фокина, как и на его крайнюю (не последнюю точно) книгу впору ставить пометку «18+». Тем, у кого богатое воображение, лучше не читать. Известный вятский поэт и журналист подробно и откровенно рассказал о происшествии прошлогодней давности, случившемся в вятской глуши. В котором чудом остался жив, после которого перенес несколько сложнейших операций (с наркозом и без), оказался домашним затворником не по своей воле и даже — опять же не по доброй воле — освоил просторы незнакомого «Фэйсбука».Слушаешь — и вспоминаешь строки одного из лучших фокинских стихотворений: «Все мои придуманные беды мне таким казались пустяком…» Валерий Геннадьевич писал так в 1985-м о рассказах своего дяди-фронтовика про войну. А вашему корреспонденту не по себе от подробностей того, что случилось в июне прошлого года.- Это было РТП. Речно-транспортное происшествие, — рассказывает Валерий Геннадьевич, сидя в своей кировской квартире. За окошком — шумный Октябрьский проспект и солнечный день, который зовет в дорогу, подальше от пыльного города. В углу комнаты, кстати, все готово к отъезду: несмотря на травму и костыли, Фокин снова собирается в Разбойный Бор, где ЧП, собственно говоря, и произошло…

Разбойный Бор. «Здесь жил йети»

— Все привыкли к аббревиатуре ДТП — дорожно-транспортное происшествие, — продолжает Фокин, — а у меня было речно-транспортное происшествие… Июнь прошлого, 2014  года. Его я по традиции проводил в Разбойном Бору, куда уезжаю на все лето: с первых теплых весенних дней и до конца осени. Благодаря этому еще и живой: несколько месяцев на природе — на рыбалке, в лесу… Это помогает и оздоравливает, так же как и общение с простыми, нормальными мужиками. Никаких заморочек, которые есть у нас — в журналистском, в писательском мире… С одной стороны, ты заряжаешься чистой энергией, а с другой стороны — всю свою черную энергию сбрасываешь.В Разбойном Бору — дом моего брата Анатолия, которого в свое время прославил (как вятского следопыта и охотника за йети) журналист Николай Варсегов, написавший о нем целый разворот в столичной «Комсомольской правде». После этого про Толю начали писать и местные газетчики, брать у него интервью, несколько документальных фильмов сняли.Брат искал снежного человека и в Разбойном Бору, привозил туда экспедицию исследователей-профессионалов, которые до этого вели поиски по всему миру — от Тибета и Алтая до Америки с Канадой. В наших лесах они нашли место, которое приняли за логово йети — по оставленным следам и загнутым верхушкам деревьев. Кроме того, у всех рядом с логовом начали зашкаливать приборы и  болело сердце. Поиски были прекращены: специалисты решили, что йети, который является мигрирующим существом, уже давно покинул это место.Мне тоже доводилось сталкиваться со странными вещами в Разбойном Бору. Однажды по осени, когда уже собирался возвращаться в Киров, пошел вынести мусор. Первый снежок, октябрь. Прекрасно помню: у резкого обрыва — очень странная цепочка следов. Что такое? Видно, что кто-то ходил кругами, а кто ходил, непонятно: на человеческие следы и на следы зверя совсем не похоже… Меня что-то потянуло пойти по этой цепочке — к крутому обрыву: посмотреть, куда следы уходят. И тут я ощутил какой-то очень сильный страх глубоко внутри. Страх неподдельный и природный: не как перед дракой, в которой тебя могут пырнуть ножом, а страх как будто перед грозой, перед природным явлением… Я служил в Казахстане и на всю жизнь запомнил, как во время землетрясения все дрожит под ногами. Ощущение противнейшее. Природный ужас. Ты ощущаешь все на подсознательном уровне — с этим лучше не связываться.Это я к чему все рассказываю? К тому, что Разбойный Бор — место удаленное от цивилизации. Кругом тайга. Но самое главное — это, конечно, река…

«Не просто моторная лодка, а — настоящий монстр»

— На реке я с самого детства. Плавать меня учили так: дядя Юра бросил с лодки — и я сам поплыл. Мне тогда четыре года было. Так же меня и лодкой учили управлять — широченная река, разлив, мне говорят: «Садись на весла!» Я отвечаю: «Не смогу». — «Нет! Давай-давай!»Поэтому без реки, без весел я жить не могу. Так же как и наше новое поколение: сын моего брата, сын моего школьного друга, которые выросли вместе и дружат с детства, каждый год отправляются в путь по Вятке — идут на катере от  Кирова до Советска. Катер мощный, 115 лошадиных сил, катер с каютой на носу. Не просто моторная лодка, а — самый настоящий монстр. Каждый раз мы созваниваемся, они заезжают в Разбойный Бор, я их встречаю на берегу, и мы едем на песчаную косу, которая в полутора-двух километрах от дома. Рыбачим, жжем костер, разговариваем. Ребята купаются — независимо от того, тепло на улице или еще совсем холодно. А потом завозят меня домой  и идут на катере дальше.В этот раз все было точно так же… Костерчик, немножко «приняли», поговорили, покупались… Солнышко было, день нормальный. Я им говорю: «Ребята, вам, наверное, пора двигать. А меня забросьте обратно — расстанемся до следующего года».Миша, сын моего брата, и его друг остались на берегу у костра. А Иван, сын моего школьного друга-товарища, сел со мной на катер. Поехали мы обратно. Я говорю: «Вань, дай попробую!» Все-таки когда-то сам на «Прогрессе» от Кирова до Вятских Полян спускался, и даже до Мамадыша, в Татарстан. Это было в совсем юные годы, когда я занимал смешную должность председателя городского совета ОСВОДа, которая привлекла меня только тем, что все время предстояло проводить на реке. Ходил на разных видах катеров — и на «спасалке» дежурил, и под воду спускался в водолазных костюмах. Мне это нравилось.И вот я говорю Ивану: «Дай порулить!» Как в свое время говорил партии комсомол. И сейчас мы хорошо знаем, чем это закончилось…Нереальность происходящего- Встал  за руль. Как здорово прет этот катер! 115 лошадиных сил — это не то что моторчики, которые когда-то у меня были! Прет как зверь, а ты стоишь за рулем и глиссируешь… А что такое «глиссировать»? Вставать на дыбы: зад лодки почти весь в воде, а нос — в воздухе. Летим! Это красиво, но рискованно и очень опасно. Тем более на такой реке, как Вятка, которую уже лет сто (ну ладно, минимум лет тридцать) никто не чистил.  Которая заброшена и живет своей жизнью.Когда-то, когда только приходил новый губернатор, единственное, что я написал положительное о Никите Белых, было связано с тем, что я поверил, понадеялся в реальность его обещаний, что в регионе начнут расчищать малые реки, что Вятку снова сделают судоходной, что за главной рекой региона снова будет присмотр. Это — главная жемчужина края, особенно под Советском, в Вятских Полянах.Но если раньше на Вятке работали несколько земснарядов, добывавших песок, то теперь ничего такого нет. Судоходного флота не осталось. Река засорена. Рыбачить трудно даже со спиннингом. Везде топляки, деревья, которые упали с обрывов и которые весенним разливом закрутило и вынесло на середину реки.Видимо, такой топляк и оказался на пути нашей лодки…Только что было ощущение полета, и вдруг — чик! — и я уже в воде. За мгновение и все изменилось. Думаю: ничего страшного! Господи, сколько раз в жизни были такие ситуации, когда падал из лодки. Для того, кто вырос на реке, это вполне нормальная вещь. Смотрю: Ваню выбросило дальше, он уже к берегу плывет. С берега Миша с приятелем кричат мне: «Дядя Валера! Дядя Валера! Что там у вас?..»А я смотрю… Катер разворачивается… И этот монстр, эта махина прет прямо на меня. Сейчас даст мне по голове — и все!..Хорошо,  что я работал в ОСВОДе, где были курсы спасателей. И я ныряю… Задерживаю дыхание. Выныриваю. Хорошо, что разлив и вода широкая… Но катер проходит, совершает новый круг — и снова на меня… И только тут до меня дошло, что заклинило руль винта и теперь лодка будет бегать за мной по кругу.Да что ж такое! Снова ныряю, отсчитываю секунды: один, два, три… Семь секунд — выныриваю. А лодка снова возвращается и идет на меня. Очень малый круг она проходит. Что же делать? Плыть к берегу? Но я просто не успею преодолеть это расстояние — меня рубанет. На ходу успеваю снять рубаху, которая пузырем надулась. Скинул один сапог, начал снимать второй.Было ощущение нереальности происходящего. Четыре раза так нырял. И на пятый шарахнуло.

«И тут вдали раздался звук моторки…»

— Видимо, неснятый сапог приподнял вверх — и меня рубануло по ноге. На несколько секунд потерял сознание. Потом открываю глаза (а дяди всегда учили меня нырять с открытыми глазами) и вижу: желтоватая вода, медленно плывут вверх песчинки и я погружаюсь на дно. Подумал в тот момент: «Не такая уж позорная смерть для мужика».Вот так подумал. Не было такого, как описывают обычно: «Надо бороться за жизнь! Надо жить! Надо что-то делать!» Ничего этого не было… Но вдруг — раз! — видимо, вода вытолкнула меня вверх и я вынырнул. Откашлялся. Подумал: «Нет, ребята!» Закинул голову. Посмотрел, где катер. А катер, после того как рубанул меня, развернулся и выскочил на берег. Пропилил несколько метров, и  мотор задымился…Ваня уже переплыл — кричит мне с одного берега. С другого — остальные ребята кричат. А я понял, что живой, и потихоньку к берегу гребу. Глубокий вдох, несколько плавных гребков разными руками — как учили. И так с середины реки — больше ста метров к берегу. Ухватился за поваленное в воду дерево. Подтянулся, высунулся из воды и, когда увидел свое колено, ужаснулся. Кранты! Вместо колена — как будто раздробленная лыжная палка. Подтянулся, сколько мог, к берегу, но ни встать, ни сесть было нельзя. Что делать? Кричу ребятам: «Давайте ко мне!» Смотрю — а они уже плывут.На рыбалку я всегда ходил   и в этот раз пошел в джинсах со старым офицерским ремнем, на котором нож висел. Он, слава Богу, остался. Я его достал, разрезал штрипки на джинсах, вытащил ремень, сделал жгут, затянул его выше колена. Лежу. Смотрю в небо, потому что на ногу смотреть невозможно. Солнышко светит. Птички поют. И тут я помолился: «Господи, прости и помилуй». Не спаси, нет… Я уже понял, что мы в тайге, в лесу, что спасет лишь случайная моторка, которая пойдет по реке… И всё.Нож воткнул в землю. Ребята сели рядом. Тишина. И вдруг — где-то далеко звук моторки…

«Простите, борцы с этим делом…»

— Мимо шли две моторные лодки. Серьезные мужики — судя по разговору — возвращались с рыбалки. «Что такое? — спрашивают, а потом сами все видят. — Ой, …! Сейчас вам поможем — вот у нас есть фанера…»Меня к этому моменту повело уже очень сильно. Потеря крови была большая. Мужики меня подняли. Положили на лодку, под ногу — фанеру. Я помню, что просил, чтобы не забыли мой нож забрать, но мне отвечали: «Да какой нож!..»И мы поплыли, вернее, пошли вверх по течению. Оказалось, что на вятской рыбалке был генерал химических войск Александр Бессолицын. Это — мой «спаситель номер один». Идти решили не в Разбойный Бор, а в Суводи, где точно была санитарная машина. Почему я об этом знал? Потому что там, в Суводях, сам сдавал деньги с  ППМИ (проектом поддержки местных инициатив)  и  на бензин для пожарной и санитарной машин.Хорошо, что рыбак — мой спаситель — оказался не простой. У генерала был телефон спутниковой связи, по которому он еще с реки позвонил и в Суводи, и в Оричи. По телефону спросил у медиков, чем мне можно помочь. Оказалось, все было сделано правильно: и то, что я наложил жгут, и то, что через некоторое время его ослабил. Посоветовали дать мне водки с сахаром. Водка была, а вот сахар, как оказалось, рыбаки весь с чаем съели. Поэтому вместо сахара была сорокаградусная со сладким «Спрайтом».Выпил. Стало как-то повеселей. Простите меня, борцы с этим делом! Но правда веселей стало. Сосудики расширились…Машина ждала уже на берегу. Вытащили меня на берег, положили в «санитарку» и поехали мы по лесной дороге. Дорога до Оричей там, конечно, жуткая. Кое-как довезли. Со мной был Ваня — в одних плавках.Положили на каталку. Везут. Помню только, как потолки, потолки над головой мелькали. А затем вдруг врач склонился. Спрашивал, какая у меня группа крови, еще какие-то вопросы задавал. Я просил, чтобы только ногу не отрезали. А после этого вырубился.Операцию делал хирург санавиации из Кирова Вадим Ральников вместе с зав. хирургическим отделением ЦРБ Владимиром Кондратьевым. Всю ночь — до самого утра. Очнулся я и ничего понять не могу: надо мной — ребята, врачи, на ноге — железо,  аппарат Илизарова. Чуть ногой пошевелишь — и тут же страшная боль…

«Спаситель номер три»

— Через несколько дней на «скорой» меня отправили в Киров, где мной занялся «спаситель  номер три» (хотя их, спасителей, конечно, было больше — много людей участвовало, дай Бог им всем здоровья!) Владимир Леонидович Корытов, заведующий отделением в травмбольнице. Настоящий мужик, рыбак, охотник, дом у него в родном для меня Истобенске… Вот ведь судьба как свела! Юмор у него специфический, врачебный. Я его спрашиваю: «Еще резать будете?», а он отвечает: «Режут в подворотне!»Мне четыре новые операции сделали. Поскольку нога долго в воде была (а в весенней воде   много мусора и грязи), врачам пришлось повозиться. Поставили новый аппарат Илизарова. Ходил я в нем полгода, а потом мне его сняли… Правда, без наркоза. Было забавно и весело. Почему без наркоза? Оказалось, что для того, чтобы применить наркоз, пациент должен быть стационарным больным. А раз меня к тому моменту выписали и отправили домой долечиваться, ко мне уже нельзя было наркоз применять.«Выдержишь?» — спросил меня Владимир Леонидович. А я в ответ: «Больно будет?» Он: «Будет. Но главное, чтобы сердечко выдержало»… И вытаскивал он мне эти саморезы у меня из кости, проволоки и прочее. Говорит: «Нога прямая будет, а ходить потихоньку научишься — жизнь научит».Вот — учусь сейчас. Ношу тутор — такой лат, который надевается на колено и позволяет на ногу ступать, чтобы не так больно было. Есть подмышечный костыль и костыль локтевой. Думаю, что все нормально будет. Попробую ходить с палочкой — с какой-нибудь сучковатой, какая была у нашего знаменитого кукольника Вадима Афанасьева. Он с ней всегда, как какой-то волшебник, ходил. Царство ему небесное.На комиссию — со своей табуреткой- Не хочу ни про кого ничего плохого говорить… Мы, журналисты, постоянно со всем этим сталкиваемся, а если начинаем писать о таких вещах, то обязательно слышим в ответ, что «пресса все очерняет». Оформлял я инвалидность. Медкомиссия на Сурикова, 5. Приехали пораньше, чтобы меньше сидеть в очереди. Целая бригада мужиков меня вытащила, привезли, высадили. Я-то заранее знал, что туда надо со своей табуреткой ехать, потому что там скамейки нет. А другие несчастные калеки стоя ждали, чтобы свою инвалидность подтвердить.Комиссия быстро прошла. Целый штаб врачей. Без всяких лишних дел. Правда, ногу погнули мне: проверяли, не прикидываюсь ли я. И все —  вторая группа инвалидности. Сообщили, что теперь мне положены костыли. Попросил в ответ вместо костылей (которые у меня уже были куплены) палочку. Но оказалось, что палочку нельзя: «Вам положены только костыли». Странно, конечно, ведь палочка дешевле. Ну да и ладно.Кстати, я в травматологической больнице лежал как раз в то время, когда туда министр здравоохранения приезжала. Шухера, конечно, навели. Все чистили, гладили, и даже цветы перед самым приездом высадили. Бог с ним! Врачи там исключительные работают, и персонал великолепный. Я им очень благодарен.Вятские врачи, конечно, душевнее, чем их коллеги в некоторых регионах. Я лежал рядом с людьми, попавшими в аварии на юге и успевшими  полечиться там некоторое время. И все они в один голос рассказывают, как там, в южных регионах страны, лечат: надо дать всем — от санитарки до главврача. Иначе тебя просто в коридоре бросят и забудут. Слава богу, у нас такого нет. Я знаю, что у нас, в вятских больницах, действительно отношение нормальное, потому что и народ у нас более душевный.

За что книги снимают с конкурса…

— Сейчас снова собираюсь в Разбойный Бор. На все лето. Мне говорят: «Дурак ты! Как ты туда поедешь? А вдруг что-нибудь случится? Как будешь выбираться?» Но ведь выбрался однажды — вывезли как-то, вывезут и сейчас. Бог даст! Надеюсь, и на рыбалку схожу. Специально для этого уже куплен пластиковый стул: принесут его, поставят мне на берегу, а я дойду на костылях, с удочкой в чехле. Сяду и буду рыбачить. Конечно, рыбку такую, как раньше, уже не половишь. Но польза все равно будет.После одиннадцати месяцев, на которые я стал невыездным и невыходным, на которые выпал из нашей литературной, журналистской жизни. Поэтому без меня прошли и открытие Года литературы, и выставка вятской книги. Выставка, на которой мою книжечку (я ее называю «численником») «Больнолуние» сняли с участия в конкурсе — «за использование ненормативной лексики».Многие, узнав об этом, начали выражать мне поддержку. Думали, что я в бранных выражениях власть ругаю. Ничего подобного! На самом деле было всего одно слово, которое, кстати, встречалось в стихах и Пушкина, и Есенина (можно найти в собраниях сочинений), и даже у протопопа Аввакума, как ни странно, можно найти.При этом «порочное» слово фигурировало у меня не в ругательном контексте, а  примерно в такой связке: «Либо сброситься по рублю, либо отправиться по девочкам» (применительно к «девочкам» легкого поведения)… Народный язык. Понятный людям. Такой, который в отличие от виртуального со всякими там «жжот» не надо никому объяснять…Ну а  если говорить о крепких выражениях, то у меня есть еще и такие строки:И не от водки кругом голова,От мата — беспросветного и злого.Какая жизнь, такие и слова,И я свое сумею вставить слово…А вообще, как мне кажется, «ненормативная лексика» стала просто удобным поводом, чтобы снять мою книжку с конкурса. Ведь в ней есть стихотворения, которые могли не понравиться и представителям власти, и лично губернатору.Меня возмутило, когда он в интервью одной из бесплатных многотиражных газет составил список книг, которые советует прочитать подросткам. Удивительно, но там не было ни одного русского имени! Жюль Верн и Майн Рид — это, конечно, хорошо, я сам на всем этом рос… Но, простите, мне папа, кроме этого, еще в дошкольные годы подарил книгу, в которой были стихи великих русских поэтов — Жуковского, Батюшкова… Не только Пушкина с Лермонтовым. Меня потрясали некоторые строки. Классическая русская поэзия, она уходит. И надо к ней возвращаться, делать подарки своим детям, какой в свое время сделал мне мой отец, — настоящие книжки с настоящим русским языком, настоящей русской поэзией.

«Фэйсбук» по типу газеты

— А еще на больничной койке, чтобы не сдохнуть с тоски, я овладел компьютером. Я всегда думал, что вся эта виртуальная реальность — совершенно ненужное и непонятно чье  (ФСБ, ЦРУ или инопланетян?) изобретение… Тот, кто много сидит за компьютером, совершенно прозрачен для всех. Хоть для чекистов, хоть для цэрэушников, хоть для пришельцев.Посмотрите, как люди в форумах грызутся  — не только из-за политики, но и из-за вкусовых вещей, их ведь после этого совсем несложно по ячейкам разложить: кто за кого. Сноуден не зря сказал, что не надо больше наших разведчиков к врагу в тыл засылать — как Донатаса Баниониса в кино… Сейчас достаточно посадить штат сотрудников, которые будут анализировать все, что пишут в Интернете.Планшет мне принесли по моей просьбе — сначала, чтобы чемпионат мира по футболу на нем смотреть. Ноутбук у меня был — как премия за какой-то конкурс. Методом проб и ошибок стал осваивать. Самостоятельно открыл свою страницу в «Фэйсбуке»… Начал выкладывать туда свои фотографии, профессиональные снимки брата и фото моего старшего сына, Олега… Снимки сопровождал небольшими комментариями. Стихотворными, как правило.Потом стал на разные вещи откликаться. В том числе и на журналистские. Поводы ведь при нашем демократичном либерал-губернаторе появляются постоянно. Сколько при нем газет уже закрылось! «Прецедент», «Вятская особая», «Вятские хроники», бумажный «Новый вариант» по экономическим соображениям тоже закрыли. А ситуация с кирово-чепецким «Кировцем»? Самые лучшие журналисты вынуждены уйти. По сути, их отстранили, вытеснили, выгнали. Это хорошая была газета, я могу много таких газет назвать. Были в районах свои газеты, а теперь остались, как я их называю, «веснинские многотиражки».А что произошло с «Кировской правдой»… У газеты были устои, традиции и принципы, которыми она «не могла поступиться» (и за что ее уважали). А сейчас всем поступилась?Все уходят в Интернет — и газеты, и люди, которые пишут о своей малой родине. Посмотрите, сколько в глубинке людей, которые на своих страничках рассказывают о родных местах. А это то, с чего начинается патриотизм, — не с пафосных барабанных криков, а с того, что ты с любовью рассказываешь о том, что тебе близко.Я тоже стараюсь это делать. «Фэйсбук» веду по типу газеты. Уже появились какие-то рубрики. Друзья постоянно добавляются. В политические диспуты стараюсь не включаться — потому что слишком горяч, могу наговорить такого, за что потом посадят или оштрафуют. Потому что не могу с подонками говорить на вежливом языке. Рассказываю о вятской глубинке, куда сейчас снова и еду, чтобы надышаться, чтобы восстановиться, чтобы жить и выжить…

Михаил СМИРНОВ