фото В.Бакина

“Я вижу страну, как весы. Если одна из чаш перевешивает, чувствую неправоту в масштабе мироздания и карабкаюсь на другую чашу, пытаясь восстановить баланс”, — эти слова Захара Прилепина многое определяют в творчестве писателя, недавно получившего в Кирове премию имени А.И. Герцена. И в романе “Обитель” тема восстановления нарушенного равновесия “читается” как главная.

Потому что, пожалуй, впервые в современной литературе автор уделяет судьбам тех, кто охранял соловецких узников, не меньше внимания, чем судьбам самих заключенных. Потому что для него и те, и другие попали в Соловецкий лагерь 1930-х годов  как кур в ощип, хотя и оказались по разные стороны колючей проволоки. Так преодолевается полоса молчания, которая царила в отечественной литературе в конце девяностых, так крепнет слово писателя, который поставил себе личную  задачу: “Пойти по линии наибольшего сопротивления, высказывать свою точку зрения и одновременно доказать своей литературой, что всё равно имеешь право на существование”. Время от времени поддразнивая своих оппонентов: “Вы все будете меня ненавидеть, а я напишу такие книги, что вы не сможете меня не признать. Станете говорить: “Сука он, конечно, порядочная”, а книги будут — ах!”,  задачу эту исправно выполняет. Никита Михалков звонит ему по телефону, чтобы сообщить: “Захар, ты лучший!”, но после  слов: “Меня не любят, тебя не любят, потому что мы гении!” — бросает трубку. Андрей Макаревич, мило пообщавшись при встрече, ставил “диагноз” в Фейсбуке: “У тебя “Крымнаш” головного мозга!”  Столичные снобы, академики, профессора голосуют за вручение ему премии “Большая  книга”, а на церемонии награждения в самый торжественный момент  часть публики покидает зал. В Кирове на церемонии вручения Герценовской премии ничего подобного не происходило, все говорили о творчестве Захара Прилепина как о  созвучном идеям Герцена, выражающем то, что живет в глубинах души народной и народного сознания, несет ощущение вечности. А в прямой эфир вятского филиала радиостанции “Эхо Москвы” прорвался одинокий несогласный и сообщил  по телефону, что получивший премию имени А.И. Герцена недостоин великого имени, которое она носит… “Сейчас  расскажу, почему я достоин…”  — обещал Захар Прилепин, с видимым удовольствием оглядывая переполненный большой читальный зал Герценки — библиотеки, в которую он пришёл  как домой. Но сначала решил на всякий случай напомнить… своё имя…

Возвращение к родовому имени

— Почему я Захар Прилепин? Так подписываю свои книжки. А по паспорту — Евгений Николаевич. Но если не станете столь официально обращаться, не обижусь. Тем более  что иногда кажется  — никто и не знает, как меня  правильно звать-величать. Мама говорит: “Сынок”, дети величают папой, а как называет жена — не скажу…Захаром звали моего прадеда, отца почему-то тоже больше Захаром кликали. Так что и мне, видимо, на роду было написано взять родовое имя. Даже   друзья, с которыми рос в родной рязанской  деревне Ильинка, а потом служил в Дзержинском ОМОНе, при встрече чаще называют меня Захаром. Мы же теперь редко видимся, они меня больше по  телевизору лицезреют. А там только и слышно: “Захар, Захар…”  Вот и “прицепилось” ко мне это имя. Поэтому, когда обращаются: “Евгений Николаевич”, могу и не отозваться. Но самое главное, не называйте меня “Захар Николаевич”. Это всё равно что Горького назвать Максимом Максимовичем…Собравшиеся в Герценке старались не перепутать. Но именно Евгением Николаевичем чаще всего и называли известного в России и за рубежом писателя, перу которого принадлежат книги “Санькя”, “Грех”, “Патологии”, “К нам едет Пересвет. Отчет за нулевые”, “Обитель”. Откликаться-то он откликался, но и к истории “как я стал Захаром” нет-нет да возвращался:      — Честно скажу, получилось всё совершенно случайно. Работал в самых разных сферах, разнорабочим, охранником, служил в ОМОНе, в составе которого участвовал в боевых действиях в Чечне. А лет в двадцать девять из ОМОНа уволился. И вот иду по улице в Нижнем Новгороде, встречаю своего давнего знакомого. “Что делаешь, — интересуется он, — чем занимаешься?” Услышал, что  ищу, и давай в газету звать, где сам работал. Господи, какой из омоновца в запасе журналист? Особенно если ничего в газетной работе не понимаешь… А на своём стоит, утверждая:  “Это нормально. Бывшие омоновцы — идеальные журналисты. Потому что не всё знают, но обо всём имеют своё мнение…”Как в воду смотрел: журналистом  я оказался работоспособным, писучим, закрывал всю газету материалами на самые разные темы. И подписывал свои истории разными именами:  Захар Прилепин, Денис Никифоров, Евгений Лавлинский. Однажды Немцова “замочил”, написал несколько колких статей. Он связался с  Сергеем Кириенко, которому издание принадлежало, и говорит: “Захара Прилепина уволь и Дениса Никифорова уволь, а Лавлинского оставь — он нормально пишет”. Конечно, всё это я — и Лавлинский, и Никифоров, и Прилепин. Но Захара нужно было спасать.  И роман о чеченских событиях, который тогда готовился к печати, я подписал как Захар Прилепин. Можно считать это моим ответом тем, кто придает какое-то значение именам, полагает, что существует некая магия имени. Я так не считаю. Хотя, может быть, это ошибка. А может быть, и не ошибка. Но как получилось — так получилось, я не переживаю по этому поводу…

Есть ли среди чиновников патриоты?

Написав  дюжину книг, из них четыре романа, сборник рассказов, несколько книг сугубо филологического толка о современном состоянии литературы, Захар Прилепин  много пишет и публицистических текстов, которые возникают по самым разным поводам. — В силу чего это происходит? Публицистика даёт постоянную возможность прикармливать свою семью. У меня же четверо детей — считаю своим долгом уточнить: от одной жены, которая следит за тем, чтобы я зарабатывал деньги.  А во-вторых, публицистика — это уникальная возможность откликаться на самые разные темы, события, высказываться максималистски,  юношески. И тут я уже ничего с собой не могу поделать. Когда выдвинули на премию “Большая книга”, неустанно писал тексты по поводу событий в Донбассе и нажил такое количество врагов, просто туши свет. Но ведь говорил себе: “Скоро “Большая книга”. Заткнулся бы ты, Прилепин, хотя бы на три недели, может, забудут”. Но и неделю не смог помолчать, и даже день. Больше того, в день вручения премии написал еще три текста. А премия снобистская, в жюри двести человек — все западники, прогрессисты, либералы. А я мракобес, левак и консерватор, меня в столице множество людей просто на дух не переносит и готово уже физически наказывать.  И когда премию вручали, часть публики — примерно два ряда — встали и вышли из зала. Меня это смешит. Потому что считаю: все будут согласны друг с другом только на кладбище…Откликаясь на вопрос: “Есть ли среди чиновников патриоты?”, не ограничился констатацией: “В целом имеются большие сомнения по этому поводу”. А привел простой пример: — Не так давно собирал гуманитарную помощь для Донбасса,  общался с серьезным количеством людей, облеченных властью. И практически ни один не дал мне ни рубля. Внешне они все такие патриоты, что клейма ставить негде. А на деле… Один сказал: “Захар, ты же понимаешь — санкции, нас же не впустят”. Они этих санкций боятся гораздо больше, чем наших с вами сложных чувств. Потому что у кого-то бизнес в Европе, у кого дачки строятся, дочки учатся…И сделал вывод:- В России есть серьезная проблема: риторика и практика не всегда сравнимы. Нам впаривают одно, а поступают по-другому. И тех, кто маршировал с флагами и топтал наши с Лимоновым портреты, я в Новороссии, когда вся эта история с ней началась, не видел, хотя был там не раз. А баркашовцы из руин выползают, лимоновцы на блокпост заступают, и нацболы без дела не стоят…Кстати, деньги на гуманитарную помощь ему собрать все-таки удалось. — Кинул клич в Фейсбуке — и за три дня совершенно обычные люди пожертвовали три миллиона, потом еще три…Запомнилось, как, чуть ли не затаив дыхание, все ждали его реакции на достаточно резкий вопрос о не столь решительной по сравнению с Крымом реакции государственных мужей на то, что происходит в Донецке и Луганске. А Прилепин постоял-постоял с опущенным вниз микрофоном, а потом взял да ответил:   — Вы знаете, наше восприятие политической жизни несколько упрощенно и похоже на “я взял,  пошел и всех победил”. Но мы не знаем всех фишек, которые стоят на доске, и чаще  всего не  в курсе, как всё было уложено, что говорил Барак Иванович Обама Владимиру Владимировичу Путину в своих ночных звонках.  Знаю только, поскольку много читал исторических документов: таких скоростей, как с Крымом, в российской истории не было, русские государи и правители бывали в таких ситуациях очень медленными, должно было пройти десять лет, двадцать, тридцать, а то и сто, чтобы что-то присоединить — или подождать, пока присоединится само собой. Но за этим стоит не слабость или нерешительность, а византийская традиция, ордынская хитрость. Слова словами, но никто же ничего не “сливает”…И, словно почувствовав, что равновесие в очередной раз восстановлено, говорил о том, что в современной русской литературе ему не хватает  ярчайшей реакции на  происходящее,  масштабности и дерзости в оценках, способности принять ту или иную сторону.

Что читать, чтобы повстречаться с родней

— У них везде друзья: в Киеве, в Москве, в Нью-Йорке. Тусовка какая-то, а не литература. А где масштабность высказывания, где тотальная ответственность поэта за то, что происходит с Родиной и с нами? Где “Анна Снегина”, “Полтава”, “Двенадцать”, где “Ода на взятие Крыма”? Где такая важная вещь, за которую я ценю и люблю русскую литературу, как мирооправдание? Русская литература  — это колоссальное эстетическое чувство, высочайшая причастность к происходящему в мире и  неотъемлемое чувство родства. Моя мама однажды заплакала над “Тихим Доном” Шолохова. Я спросил: “Почему?” Она говорит: “Прочитала — и как с родней повидалась”. Так вот, если вы хотите повидаться с родней, читайте прозу Олега Ермакова, Александра Терехина, Михаила Тарковского…А еще говорил о Герцене, которого привыкли считать “знаменем либеральной мысли”, но который дал нам очень важную мысль, заключающуюся в том, что демократизм не является пространством неприязни к государству, а патриотизм не является синонимом чинопочитания и обожания любой формы власти. — У Герцена есть оправдание русского мира, он никогда не питал иллюзий по поводу Европы, — говорил Захар Прилепин, попутно и на вопрос: “Как вы относитесь к тому, что Герцен увлекся женой своего друга Огарева?” — ответив полушутя-полусерьезно:  — Герцена не осуждаю, Огареву сочувствую. И когда спросили: “Как вам удается жить 17 лет с одной женщиной?”, отшутился было: “Жена тоже так думает…”, но потом, на полном серьезе процитировав Леонида Юзефовича: “Мужчина,  проживший с одной женой 30 лет, знает о женщинах больше, чем тот, кто прожил 30 лет с 30 женщинами”, подытожил: — Это чистая правда. Но я попробовал первый вариант.  Я люблю свою жену. Не “я люблю свою жену”, а “я люблю ЕЁ”, именно так, с таким акцентом. Любовь — не подарок, а непрестанный труд, за который тебя, возможно, когда-нибудь наградят…С тем и расстались с писателем Захаром Прилепиным, который, общаясь с господами министрами накануне Года литературы, предложил ввести негласный закон: “Если представитель власти не знает пятнадцать классиков и три стихотворения Есенина, ему говорят: “До свидания!”, но убежден, что  с каждым годом растет количество людей,   чувствующих  ответственность за Россию, за эту землю, пространство, язык. — Было время, когда  считалось чуть ли не правилом хорошего тона презирать всё, что связано с Россией, и здороваться фразой: “Пора валить”. Сегодня это становится моветоном. Идет внутреннее оздоровление национального организма. Я смотрю на это с интересом, — сказал он в Кирове и обещал вернуться. Потому что есть о чем поговорить с Александром Ивановичем  Герценом в его кабинете, в библиотеке его имени…

Николай ПЕРЕСТОРОНИН