История о том, как кировчанка разыскала могилу своего деда, пропавшего без вести… Ярче всего 46-летняя кировчанка, врач-ревматолог Ольга Николаевна Козлова, возвращаясь мыслями в свое дошкольное детство, помнит май и наполненные весенним солнцем праздники Победы.

Помнит, как бабушка Мария Васильевна нежно брала ее за  маленькую ручку и вместе шли на Театральную площадь — смотреть парад, а потом, с цветами, к Вечному огню на набережную Вятки. Звучали марши, навстречу и рядом шли увешенные наградами немолодые уже люди. Время от времени они встречались  в толпе с такими же ветеранами, приветливо здоровались и обнимались, поздравляли с Победой.Дорогой    бабушка   рассказывала о дедушке  Дмитрии Григорьевиче, которого Оля никогда не видела. Дед не вернулся с войны. Он родился в Верхошижемском районе, женился и жил в Кирове, работал на машстройзаводе имени 1 Мая. У них было двое детей. Мария Васильевна не знала, как погиб ее муж и где похоронен, а внучка никак не могла взять в толк, что означает “пропал без вести”. Как это — был и пропал?   Время от времени бабушка горько вздыхала: “Возможно, даже могилки-то  у него нет. Разве теперь найдешь, узнаешь?”Часто Мария Васильевна брала Олю  на Лобановское кладбище. Там, где сейчас возвышается мемориал,  находилось захоронение  военных, умерших в кировских госпиталях. Однажды бабушка  на одном из памятников обнаружила фамилию “Малышев” и  с тех пор потеряла покой и сон. Она  ухаживала за могилкой  много лет.Малышевы — это была  их родная фамилия, ее и мужа.  Бабушка говорила, что она  не смогла пройти мимо. Представила, что у похороненного здесь однофамильца, возможно, тоже  где-то есть старушка-мать и она не может приехать в Киров, чтобы поклониться   холмику земли, под которым нашел последний приют ее сын. А может, она и не знает, что он лежит здесь.  И жива ли она сама?Мария Васильевна  плакала, но  утешала себя. В глубине души она надеялась, что если у мужа где-то в чужедальних краях есть могилка, то, может, за ней тоже ухаживает какое-нибудь доброе сердце. Она  мечтала съездить туда помолиться. И съездила бы. Только вот куда?Слушая бабушку, Оля время от времени просила ее  показать фотографию деда в военной форме — он снялся незадолго до войны — и его фронтовые письма. Их было всего два. Одно написано, скорее всего,  в теплушке по дороге на фронт. На бумажном, потертом на сгибах треугольнике — химическим карандашом выведенный адрес и штемпель кировской почты с датой поступления:13.9.41.Дмитрий Григорьевич, отправляясь бить врага, как принято было настоящему мужчине, давал письменный наказ жене —  слушать радио, читать газеты и ждать (“вот кончится война, и я вернусь домой живой и здоровый”). Второе письмо отправлено спустя неделю. Сообщал, что на днях его подразделение должно принять бой.Полгода потом почтальон обходил квартиру Малышевых стороной, а в начале 1942 года вручил  документ, которого как черт ладана боялись в каждой семье, проводившей родного человека на фронт, — похоронку. Точнее, даже хуже:  извещение о том, что рядовой 186-го армейского запасного стрелкового полка 43-й армии Дмитрий Малышев пропал  без вести.  Куда только не писала Мария Васильевна, разыскивая мужа, к кому только не обращалась,  удалось узнать  лишь то, что он был ранен. Сообщил об этом один из фронтовых друзей Дмитрия.Когда Оле исполнилось 12 лет, она пообещала бабушке, что,  став взрослой, обязательно разыщет место, где покоится дед, чего бы ей это ни стоило. Чего это стоило, знает только сама Ольга Николаевна. На поиски ушло  без малого 34 года. Было очень скрупулезное изучение боевого пути и документов стрелкового полка, в котором служил Малышев, была переписка  с архивами, сотрудниками обобщенного банка данных “Мемориал”,  энтузиастами поискового дела. К поиску, ставшему  семейным делом,  подключились ближайшие родственники Ольги Николаевны — брат Дмитрий, муж Вячеслав, дочери Маша и Женя.

Из воспоминаний старшего  сына Д.Г. Малышева, отца Ольги — Николая:  

«Когда началась война, я был дошколенком, ходил в ясли-сад 3-й пятилетки (на ул. Советской). Отца призвали на фронт в августе 1941 года. Помню, что около Сталинского райвоенкомата (бывшее здание протезно-ортопедического предприятия, на углу ул. К. Маркса и Р. Люксембург)  собралась большая толпа народа.  Женщины и дети плакали. Возле здания стояло несколько грузовиков. Помню, как отец уже на грузовике взял меня на руки, крепко прижал к себе и поцеловал. Я заревел… Больше отца я не видел.Во время войны в городе была карточная система на хлеб и некоторые продукты. Основной рацион составляли картошка (варили в мундире) и каша-“завариха” из молотой ржи. Молоко иногда продавали на рынке, но не на что было его купить, а мясо я впервые попробовал   в 1947 году. Слово “лакомство”  было незнакомо. Считал за счастье собрать и съесть крошки хлеба со стола. Жили впроголодь. Даже в школу меня взяли на год позже, с 8 лет, ввиду сильного истощения. Учителя сказали, что я очень слабый и не смогу носить портфель.Самым тяжелым был 1942 год. В этом году пришло известие, что отец на фронте пропал без вести,  в двухлетнем возрасте умер мой младший брат, Геннадий.  К тому же у мамы украли продуктовые карточки (их давали на месяц). Но мы выжили благодаря помощи  соседей, эвакуированных из Ленинграда, которые делились своим и без того скудным пайком и поддержали нас в тяжелое время.Помню, зимой 1943 года, когда было совсем голодно, мы с мамой пешком отправились к родственникам  в Верхошижемский район. Я быстро устал, был слаб от голода. Мама посадила меня на санки  и тащила на себе. Когда стемнело, в лесу на дорогу вышли волки, я закричал:  “Мама, смотри, собаки!” Мама побежала, волки — за нами. Спаслись только благодаря тому, что близко оказалась деревня и на санях возвращался домой мужчина из этой деревни. Он и спугнул волков».

Из хроники боевых действий на Западном фронте:

В сентябре 1941 года  немцы сосредоточили  в районе города  Рославля (Смоленская область) несколько танковых и пехотных дивизий.  Вражеские войска превосходили  силы 43 армии  в людях в 3,2 раза, в орудиях и минометах —  в 7 раз, в танках —  в 8,5 раза.2 октября   на 43-ю армию, занимающую 60-километровый участок фронта, перешли в наступление  пять танковых и две пехотные дивизии немцев.По словам очевидцев, это была настоящая мясорубка. Хорошо вооруженным,  натренированным и обученным военному делу эсэсовцам противостояли  вчерашние трактористы, учителя, продавцы, строители… Как отмечал командующий Резервным фронтом генерал армии Г.К. Жуков в приказе  военного совета  фронта от 25 августа 1941 г.,  “значительная часть прибывших бойцов не умеет стрелять из винтовки, бросать гранату, вести борьбу с танками”.В ожесточенных боях 43-я армия потеряла во время этой операции тысячи бойцов и, обескровленная, вынуждена была отступить. Многие красноармейцы  не смогли выйти из окружения  и попали во вражеский плен.И все же. Проиграв сражение на Деснянском рубеже, бойцы и командиры   до конца выполнили свой долг и ценой своей жизни задержали продвижение врага на дальних подступах к Москве.  Тем самым они  дали возможность подходящим из тыловых районов частям Красной армии организовать оборону под Можайском и Малоярославцем. Именно с этих рубежей 5 декабря 1941 года войска Западного фронта начали разгром немецко-фашистских захватчиков под Москвой.Ольга Николаевна выяснила, что  с конца  августа 1941-го  по сентябрь 1943 года в Рославле  4-й армией вермахта был открыт  пересыльный лагерь для советских военнопленных и гражданских лиц  Дулаг-130.   Четыре года назад  московский поисковик Владимир Кравченко, работая в Российском государственном военном архиве, наткнулся на лазаретные тетради этого лагеря, которые,  по сути, были журналами учета больных и раненых медицинского лазарета  лагеря  пленных.  В них значились более 4500 фамилий военнослужащих и гражданских лиц со всего Советского Союза, многие из которых до сих пор считаются пропавшими без вести. Эти тетради были обнаружены нашими военослужащими в конце войны в Германии  (немцы, отступая, все архивы увезли с собой) , а затем  переданы в РГВА и засекречены. Именно из этих тетрадей  и узнала совсем недавно  Ольга Николаевна горькую правду о том, что ее дед, получив ранение на поле  боя,  3 октября 1941 г.  попал во вражеский  плен и находился  в концлагере Дулаг-130.   Из записей   следовало,  что   у рядового Д. Г.  Малышева, кроме  ранения,  был  перелом бедра. Судя по тому, что в январе 1942 года он был переведен в корпус 2  (для  “выздоравливающих”),  дело шло к поправке. (Поправляться заставляла горькая перспектива: если  раненый в течение трех дней не выходил на работу, гитлеровцы его пристреливали). Но умер Дмитрий Григорьевич  от сыпного тифа и резкого малокровия.  Случилось это в конце февраля — начале марта  (в тетради  дата написана неразборчиво). — После того  как прочитала записи в лазаретных тетрадях, — говорит Ольга Николаевна, — поняла одну страшную истину: раненые бойцы умирали вовсе не от полученных ран, они умирали от голода и инфекционных болезней.   Читая  воспоминания узников  лагеря,  я чувствовала, как волосы буквально  встают дыбом от ужаса. А мои дети с трудом верят, что такое могло быть на самом деле. …Питание в Дулаге-130 состояло из 100 граммов хлеба с примесью древесной муки и консервной банки теплой воды, заболтанной гнилой ржаной мукой. Колонны за пищей выстраивались за час-полтора до начала раздачи, которая длилась в среднем четыре часа. Все это время приходилось стоять под открытым небом в любую погоду, в грязи осенью и  в снегу зимой. Никаких нар, или досок, или соломы не было, и пленные вынуждены были спать   на грязном полу. Ни один из бараков не отапливался.  На палату со 160 ранеными для перевязки выдавалось всего два бинта в день.  Перевязки не делались по месяцу.  Каждый день 30 — 40 длинных дрог грузились трупами. За день вывозили  до 500 — 600 мертвецов. В  штабелях трупов, складывавшихся, как дрова, возле бараков,  можно было обнаружить, что  у “трупов”  еще двигаются руки или  ноги, открываются глаза. То есть нередко людей хоронили полуживыми…-  В этом году перед  70-летием  Победы  мы всей  семьей  решили съездить в Рославль, почтить память моего деда и всех воинов-кировчан,  которых в Дулаге-130 было очень много. Моя мечта — установить им памятник. — говорит Ольга Николаевна. — А еще я  прошу “Вятский край” опубликовать  списки кировчан — узников лагеря. Возможно,  в них кто-то найдет своих отцов, дедов и прадедов.

Василий СМИРНОВ, главный редактор «ВК»