Много позже она сделает такую выписку из ученых книг: “…По неполным данным, жертвами блокады стали свыше 1 миллиона 413 тысяч человек. Или 57,6 процента ленинградцев по отношению к началу блокадного голода. Или 47 процентов по отношению к численности населения довоенного Ленинграда… Критический период блокады смогли пережить около одного миллиона человек. Из них 557 тысяч 760 человек пережили всю блокаду… Жителям блокадного Ленинграда пришлось пережить практически 5 месяцев полного голода. Это зима 1941 — 1942 годов. И двадцать два месяца последующего частичного голодания…”

По своему малолетству самый страшный период блокады Татьяна Ивановна Кармазина не помнит: когда началась война, маленькой Танечке Ильиной  был всего годик с небольшим. Она родилась 3 марта 1940 года — как раз в те весенние дни закончилась Финская военная кампания. И потому мама считала дочь счастливым талисманом, предвестницей мира и была абсолютно убеждена: с ними ничего дурного случиться не может. Не должно! Несмотря ни на какие лишения! И наотрез отказывалась покидать осажденный Ленинград… Семьей из четырех человек они жили на Большой Охте, в двухкомнатной квартире с печным отоплением на третьем этаже каменного дома дореволюционной постройки.  Но с началом войны отец, Иван Константинович, выпускник военного училища младших командиров, отвечающий по нынешней поре за снабжение одеждой и питанием ремесленников на Кировском заводе, был переведен на казарменное положение. Навещать родных, чтобы узнать, живы ли они, Ильин мог только раз в месяц. Чаще не получалась… Мама, Анна Ивановна, коренная петербурженка, теперь одна была ответственна не только за маленькую дочь, но и за свою слепую мать… Водопровод не работал, за водой Анна Ивановна привычно ходила на Неву. Когда же таскать тяжелое ведро совсем не осталось сил, брала с собой бидончик… А там тоже преграда. Когда к реке спускаешься, между берегом и уровнем льда перепад метра два — два с половиной. Сделаны для удобства схода ступеньки. Но люди постоянно падали, воду разливали, потому на ступенях наросла сплошная ледяная короста. На ней пытались делать зарубины, но это помогало мало. Поэтому сверху к реке просто скатывались. А обратный путь, как подняться, — тут не сразу и сообразишь… И вот выстоит Анна Ивановна очередь к проруби, кружкой воду начерпает. Потом поставит бидончик рядом с собой на снег и терпеливо ждет, когда же набранная вода покроется сверху кружком льда. Как пробкой, закроет горловину. Чтобы в случае падения не расплескать. Иначе вновь в хвост очереди придется пристраиваться. А как иначе? Кто-то, говорят, просто брал с улицы снег и растапливал. Но Ильины береглись, на подобное не соглашались. Потому что городской снег и на снег-то походил очень мало: помои и прочие нечистоты тогда из окон сливали прямо в форточку. Или на лестничную клетку все эти отходы разом вымахивались. Да и трупы на дворовой площадке, возле парадных  нередко грудились,  закоченевшие на сильном морозе…  По осени сорок первого года при объявлении воздушной тревоги все жильцы дружно спускались в подвал, примитивно оборудованный под бомбоубежище. Но однажды большая фугасная бомба упала рядом с домом Ильиных. И сразу заходили ходуном полутораметровые стены, захлюпала сливная вода в канализации, порвались провода, погас свет. Было жуткое ощущение потерянности и страха — дети заплакали, женщины заголосили. Если бежать — не знаешь куда. Подвал битком, кругом темно, ориентир спасительного выхода  потерян… Сразу пришли на память подобные случаи: от падения большой бомбы расходились фановые канализационные трубы, которые по устройству просто входят одна в другую, а стыки держатся исключительно на замазке. И когда земля колебалась от взрыва, подвал затапливало отхожими водами. Вместе с людьми… После памятного случая с падением бомбы мама Тани твердо заявила: “Все, больше я  в бомбоубежище спускаться не буду. Зачем? Если прямое попадание, так оно и в подвал пройдет. А если будет частичное обрушение, так с нашего 3 этажа легче спастись, чем из подвала…”  С той поры, едва объявят  воздушную тревогу, она хватала дочь и падала на кровать. Сверху набрасывала матрасы, одеяла, одежду. Словно этот ворох тряпья может от чего-то уберечь… А вот слепая бабушка осторожно, по стеночке постоянно ползала в подвал, пока ноги держали. Так жить хотела, так боялась налетов. И одно упорно твердила дочери: “Не спускаетесь в подвал —  очень рискуете. Так нельзя…” За свою долгую жизнь старушка пережила и Русско-японскую войну, и Первую мировую, и Гражданскую… Поэтому постоянно хранила небольшой запас — НЗ. Продуктовый набор: овсянка, лук, соль, спички, цикорий с кофе… И никак не могла поверить, что всем ленинградцам выдают такой скудный паек, 125 граммов хлеба. Даже прямо выговаривала дочери: “Ты меня обманываешь. Ты пользуешься моей слепотой. Ты меня объедаешь… Даже в Гражданскую войну такого не бывало…”Обидно было слышать эти упреки, но что ж поделаешь…  Бабушка умерла от голода 15 марта 1942 года. Как раз пришел на побывку отец — он и договаривался о похоронах. Отдали могильщикам продуктовую карточку, чтобы все сделали по-человечески. И бабушка упокоилась не в общей безымянной братской могиле, а рядом с захоронением деда. На Большеохтинском кладбище… Пережившим первую блокадную зиму было уже ничего не страшно. Привыкли постепенно к бомбежкам, привыкли к артобстрелам. Но главное — весной город вскопал грядки. Раскопали под них всю прибрежную зону, цветники около Исаакиевского собора, Марсово поле, Лебяжью канавку, Летний сад. А кто-то и прямо во дворах поднял землю под посадку, используя каждый свободный клочок… Выдали и семена — картошку, морковку, брюкву, редиску. А еще памятки, как надо выращивать зелень и овощи.  Чтобы не было такого холода, как в минувшую зиму, летом сорок второго года власти вынесли решение — деревянные дома разобрать на дрова. Таких домов на Охте было много. Вот их и разбирали, а жильцов коменданты спешно определяли на подселение, в пустующие квартиры…В начале июля после падения Севастополя все ожидали нового штурма Ленинграда. Поэтому комитет обороны постановил оставить в городе только работающее население. Персонал промышленных предприятий, госпиталей, хлебозаводов, жилищных контор. А всех иждивенцев, особенно детей, вывезти. И хотя мама маленькой Тани упорно противилась эвакуации — приказ строг и подлежал неукоснительному исполнению. В конце июля 1942-го они вынуждены были оставить Ленинград.     Добрались до Тамбова, пристроились на отдых на привокзальной площади. И вдруг воздушная тревога — неизвестный самолет пронзил небо. Все разбежались кто куда. Напуганные тети и старушки бросились к спасительному забору: головы попрятали, а ноги и попы — все наружу… А у Ильиных никаких сил нет, чтобы куда-то сдвинуться. Сидят на чемодане: у Анны Ивановны еще рюкзак за спиной, к ней утомленная дочка привалилась, сжалась в страхе в комочек. Подходит тут к беженцам строгий   милиционер, начинает выговаривать: “Гражданочка, так нельзя. Надо бы в укрытие…”  А Танина мама устало отвечает: “Я еду из Ленинграда. Мне уже ничего не страшно…” Милиционер от них и  отступился…  Наконец, вот она — деревня, где проживали отец и мать Ивана Константиновича. Встретились, обнялись, поплакали… А в деревне той уже много беженцев. Вот дед с бабкой откуда-то с Украины. Деда почему-то называли скопцом, голосок у него был какой-то странный, детский.  И при этом был дедок страшный матерщинник. А бабка — вечная хлопотунья…  У них в пользовании земельный участок, где выращивали тыквы-голосемянки. Там семечки не покрыты оболочкой… И Танюшу они  как-то  особо привечали, жалели. Позовут к себе в землянку, где все пространство завешано какими-то целебными травками и пахнет так вкусно. А в углу сложены рядком тыквы. Оранжевые, большие. И вот дед заявляет: “Танька, ну-ка счас тебе тыкву разрежем…” Разрежет, ругается: “Ай-ай, опять не голосемянки. Только зря овощ спортил… Да ничё, давай другую разрежем. Авось  повезет… Ага, вот и голосемянки! Ешь!..” А эти семечки, не покрытые кожурой, такие вкусные, такие желанные. Не передать. Да и простые тыквы тоже ничего. Сладкие, как пирожные. Мама Тани так и говорила: “Эта тыква прямо пареная дуричка…”  Когда Ильины приехали в деревню, у Тани скоро болячки начались. Золотуха открылась, потом подцепила часотку. Доходяга потому-что, дистрофия, следствие перенесенной блокады. И ее  обрили наголо…  Так прожили дочь с матерью до конца зимы 1944 года. Тане было уже около 4 лет — возраст сознательный, поэтому кое-что из той поры она уже помнит… А когда прорвали блокаду и пустили первый поезд, за ними приехал отец  и перевез семью в Тихвин. Там в двухэтажном деревянном доме они и встретили конец войны. — Помню кладовочку, где мама хранила продукты. Стыдно признаться, но я воровала оттуда прессованные сухофрукты: кусочки сушеных яблочек, чернослив… — с грустной улыбкой вспоминает сегодня те годы Татьяна Ивановна Кармазина, председатель совета Кировского городского общественного объединения “Жители блокадного Ленинграда”. — Помню огород, где мы с подружками собирали черепки разбитых блюдечек и чашек, а потом спорили, у кого самый красивый обломочек… Помню, как мама посылала меня рвать крапиву для супа. Никаких варежек нет, но все равно ступай и рви… Помню, как в детском саду мы декламировали стихи. А я была девочка упрямая. Как запомню что-то с первого раза, так упорно и повторяю. Вот заучивали стихотворение, и там была фраза: “С хитрым справимся врагом…” А я запомнила — “С хитрым праздником врагом…” Так и повторяю раз за разом. Мама мне: “Это что? С каким еще «праздником врагом»? Это еще что такое за выдумки?” А я упорно стою на своем: “Нам так сказали: “С хитрым праздником врагом…”, так я и буду читать…” Детский каприз, бывает… Мама входила в родительский комитет. Однажды этот комитет раздобыл несколько плиток американского шоколада. Настоящего черного шоколада. И взрослые решили устроить нам праздник на День Победы. Сварили эти плитки,  и горячий шоколад разлили по маленьким чашечкам. Без сахара — сахара же не было. Я попробовала — мне не понравилось. Глоток сделала и отставила. Горько… А остальные, кто выпили, потом долго маялись животами… Так меня Бог хранил.    Два с половиной года мне было, когда мы уехали из Ленинграда в эвакуацию. И в памяти о блокаде остались только отдельные звуки. Вой сирены. Стук метронома. Впрочем, возможно, это уже накладка, послевоенные впечатления…

Виктор БАКИН, «Вятский край»